yodo

– Почему? – спросила та, перестала писать и подняла очки на лоб.
В очках отразилось больничное окно, наполовину замазанное белой краской, выше краски синее небо и зеленое дерево. И небо, и дерево извивались во врачихиных очках, как будто плавали.
– Потому что этого не может быть, – упрямо сказала Мелисса и покосилась на свою книжку, которая торчала из врачихиной сумки.
Вот интересно, узнает она меня или не узнает? И если узнает, что она обо мне подумает? Что я гулящая? Сумасшедшая? Истеричка? Наркоманка?
Помедлив, врачиха снова опустила очки на нос и приготовилась писать.
– Я абортов не делаю, – сказала она довольно холодно. – Так что вам придется обратиться к кому то еще.
Каких еще абортов?!
От этого кошмарного слова Мелисса покрылась холодным потом и ее сильно затошнило.
Так сильно, что она вскочила с места и ринулась к раковине, полускрытой раздвижной белой ширмой. Добежав, она взялась за нее двумя руками, наклонилась, и сухие спазмы волной прошли по животу и горлу. Мелисса тяжело задышала ртом.
Врачиха со своего места наблюдала за ней, и вид у нее был скептический.
Мелисса перестала тяжело дышать, зато начала икать, и отразившееся в зеркале бледное лицо с каплями пота на переносице, с синевой под глазами, с родинкой на щеке, у губ, показалось ей отвратительным.
Нет, нет, она не хочет делать аборт, она ни за что не согласна на аборт, она… умрет, если еще хоть раз в жизни услышит это слово – аборт!
– Может быть, выпьете воды? – спросила врачиха. В голосе звучала сплошная ирония. – Что это с вами? У вас уже были признаки токсикоза? Восьмая неделя – самое для него время!
– Для кого? – хрипло спросила Мелисса, открыла воду и умылась. На бортике белой раковины стояла металлическая кювета, а в ней что то лежало. Мелисса не могла смотреть на то, что в ней лежало.
– Для токсикоза, – пояснила врачиха, наблюдая за ней. – Я вызову сестру, она даст вам успокоительное.
И потянулась к телефону.
– Не ет, – завопила Мелисса.
Вот только сестры с успокоительным ей не хватало! Она и так по коридору прошмыгнула мышкой, в очках и в платке, и сдернула амуницию, только когда за ней закрылась дверь и она поняла, что одна в кабинете с наполовину закрашенными окнами, то есть не одна, а с врачихой, которая за ее манипуляциями следила с интересом. И в консультацию она приехала под вечер, так, чтобы было поменьше народу, чтобы никто ее не заметил, не узнал, не стал просить автограф – в гинекологическом отделении!.. В карточке у нее было написано, что она Людмила Голубкова, а никакая не Мелисса Синеокова, и у нее была надежда, что врачиха ее так и не узнает – а вдруг повезет?!
– Слева чистое полотенце, – не вставая, сказала врачиха. – Вытрите лицо и вернитесь ко мне, пожалуйста.
Мелисса послушно вытерла лицо и вернулась на жесткий клеенчатый стул.
– Так, – сказала врачиха. – Значит, если вы хотите, я напишу вам направление на аборт. Это в том случае, если вы не пойдете в платную.
– Какой аборт? – тупо спросила Мелисса.
Врачиха сняла очки и резким движением положила их на бумаги.
– Послушайте, женщина, – начала она решительно, – я не понимаю причин вашей истерики. Ну, что такое случилось? Ну, ну! У меня есть время, прием все равно уже закончен, а муж позвонит, когда приедет. Меня на дачу забирает муж, – зачем то пояснила она. – Так что говорите мне, в чем дело. Ну?
– Этого не может быть, – как попка дурак повторила Мелисса Синеокова, знаменитая писательница.
– Чего?.. – спросила врачиха с раздражением.
– Я не могу быть беременной.
– Отчего же?!
Мелисса подняла на нее глаза. Врачиха смотрела на нее, губы ее кривились, и пучок на голове подрагивал язвительно. И вообще вся она была, как из фильмов пятидесятых годов, – уверенная, пожилая, скептическая и какая то очень успокаивающая.
– Так. Я слушаю. Почему не может быть?

( Read more... )

– А ты можешь застрелить кого нибудь из романтических чувств ко мне?!
– Это и называется – подставить, Лера! – закричал Константинов. – Пацанят подставили, да еще и использовали по полной программе, и меня тоже! Да еще сделали так, чтобы ты обязательно об этом узнала! Даже билет подложили, видишь, какая забота!
– Ну и что, что?! – тоже закричала Лера. – Что из этого следует, я не понимаю!
Он помолчал.
– Ты знала, что у Тамилы Гудковой когда то был ребенок? Знала, Лера?
Она не смотрела на него, курила и отводила глаза.
– Лера!
– Знала.
– Откуда?!
– Какая тебе разница?
– Это важно. Откуда ты знала, Лера?!
– Из досье, – сказала она неохотно. – Ты же знаешь Сосницкого! У него пунктик по поводу проверки. Всех проверяют, кто приходит на работу, всегда. Я по должности обязана знакомиться с досье. Я и знакомлюсь. А наша служба безопасности все раскопала.
– Лера, кто еще, кроме тебя, в редакции имеет доступ к файлам службы безопасности?
– Никто.
– Точно?
– Ну, только… – она осеклась и посмотрела на Константинова. – Этого быть не может, Саша.
– Может, – сказал Константинов упрямо. – Никто не мог вытащить диск из машины этого придурка программиста, не зная, что не работает сигнализация. Никто не мог подложить этот самый гребаный диск на стол к Маръяне, а он был здесь именно в это время! Никто не имеет доступа к файлам. Начальник службы не в счет, если бы он подворовывал информацию, он бы давно стал королем шантажа, а ничего этого нет. Никто, кроме него, не мог взять у меня из ящика стола этот проклятый билет. Не возбуждая подозрений взять, понимаешь?..
Он помолчал, потом встал и быстро попил воды из лейки, которой Лера поливала цветы. Утер рот и посмотрел на нее.
– Все это планировалось заранее. Все подгонялось одно за другим, и программисты, и я, и ты. – Он улыбнулся. – Моей матери приснился сон, что она коляску катает, а в ней ребенок. И соседка ей говорит, откуда, мол, взялся ребенок, ведь никто вашу невестку беременной не видел!.. И я сообразил. Никто не видел Тамилу беременной. Никто об этом ничего не знал, кроме тебя и… него.
– Но он не мог этого сделать!
– На курок нажать не мог, – поправил Константинов, – и, видимо, не нажимал. Но участвовал – точно.
Они еще подумали, а потом посмотрели друг на друга.
– И что делать? – тоненьким голосом спросила Лера. – Сами мы не справимся. Доказательств то никаких нет.
– Когда ты встречаешься с Башировым?
– Завтра в три.
– Вот завтра в три ты у него и спросишь, что мы должны делать. Я думаю, что дальше это уже не наше дело.

* * *

– Этого не может быть, – сообщила Мелисса Синеокова пожилой врачихе, – этого просто быть не может!

( Read more... )

– Лера!
– Видеть тебя не хочу.
– Лера, я тебе все объясню.
– Это не то, что я думаю, да? Это не билет в Питер, а билет на сеанс массового гипноза с вынесением тел, да?
– Лера, кто то морочит тебе голову! Специально. Чтобы ты теряла время, понимаешь? Сначала программисты, потом я! И их, и меня кто то специально подставляет, понимаешь?!
– Нет, не понимаю, – отрезала она. – Подставляют – это когда наводят на ложный след. Они что, не писали ту программу?! А ты что, не ездил в Питер?
– Я ездил, – признался Константинов. – И они писали. Но они просто болваны, а я ездил… совсем не по этому делу.
– Ты имеешь в виду убийство депутата? Это ты называешь делом? – любезно осведомилась она.
– Да, да! Ты послушай меня, пожалуйста, послушай!
Она вернулась за стол, сцепила руки и уставилась на него своими глазищами.
Константинов прошелся по кабинету, дернул на себя стул и плюхнулся на него. Стул скрипнул и покачнулся.
– Я ездил в Питер, потому что Тамиле позвонили и сказали, что за деньги готовы продать информацию о ее ребенке.
– Что о о? Ты с ума сошел, Константинов!
– Нет, – твердо сказал тот. – Лера, у нее был ребенок. Давно, семь лет назад. Она родила, и он умер в роддоме. То есть ей так сказали, что он умер, а потом оказалось… что не умер.
– Саша!
– Лера, послушай! Ей выдали тельце, и она уже собиралась его похоронить, но ее отец… У нее же какой то очень высокопоставленный отец!
– Я знаю.
– Он почему то вдруг засомневался, что это его внук. Не знаю, почему, я не спрашивал никогда. Ну, провели экспертизу, установили, что это чужой ребенок, и где ее – неизвестно. Был скандал, всех поувольняли, но что толку?..
– Саша, это бред, – неуверенно сказала Лера.
– Лера, это не бред! И с тех пор у нее идея найти ребенка. Она уверена, что он жив, и когда нам предложили информацию о нем…
– Почему – нам?
– Потому что я с ней живу, – бухнул Константинов. – Я ее люблю.
– Быть не может, – сказала Лера почти весело. – Ты только себя любишь.
– Лера! – взмолился он.
– Да, хорошо. Больше не буду.
– Я поехал в Питер. Она же из Питера, Тамила, и все сходилось! Тот человек сказал, что он живет в Питере и знает о ее ребенке. В поезде я засомневался, что то уж больно странно все выглядело'
– Ну и что?
– Ничего. Он пришел на встречу, я сказал ему, что никаких денег не дам, пока он не даст информацию. Ну, он повернулся и ушел. Он ничего не хотел мне продавать, никаких сведений! Он просто хотел выманить меня в Питер, где готовилось убийство депутата!
– Зачем?
– Чтобы запутать тебя, ментов, федералов и всех, кто будет искать убийцу! Садовников кинул «Власть и Деньги», у нас проблемы, и предполагается, что у нас с тобой роман. Почему я не могу пойти и застрелить его из… романтических чувств к тебе?

( Read more... )

Почему ничего не происходит, а? Он ничего не хочет? Или ничего не может? Или чего то выжидает?
Потом, в той самой гостинице, выяснилось, что мужчина, который может держать себя в руках, – это взрыв, фейерверк, салют наций, который происходит, когда он отпускает себя на волю!
В гостиницу они притащились, потому что там проходил какой то форум кинематографистов или что то в этом роде, а Мелисса как раз и была «кинематографистом», по ее сценариям снимали какие то фильмы. Очень благоразумно и очень в духе своих тогдашних отношений они забронировали два разных номера и честно собирались в них поселиться, но в первый же вечер, провожая Мелиссу, Артемьев поцеловал ее на пороге ее номера, и все случилось.
Все случилось и было так неожиданно хорошо для обоих – совершенно неопытной Мелиссы и излишне опытного Василия, – что показалось неправдой. Для того чтобы удостовериться, что все это на самом деле происходит с ними, они занимались любовью все время, что шел кинематографический форум, даже из номера не выходили, а потом быстро уехали, так, чтобы их никто не заметил, как нашкодившие детсадовцы.
Потом Мелисса развивала какую то свою писательскую теорию о том, что, если уж им так повезло, что с первого раза все сложилось, да еще так хорошо сложилось, значит, вмешалась судьба, фата моргана, и все такое, и «это я его привел на встречу к тебе», как поет Максим Леонидов!..
Артемьев в ее теории не вслушивался, ему просто было с ней хорошо, так хорошо, что он и думать забыл о том, что у него было какое то «прошлое» и в том прошлом ему казалось, что все уже кончено и больше ничего хорошего не будет.
– О чем ты думаешь?
– О тебе.
– А что ты обо мне думаешь?
Артемьев заставил себя подняться и сесть, словно оставлял позади ее тепло, ее любовь и все хорошее, что было этим вечером.
– Мы должны найти того, кто тебя похитил, – сказал он совершенно трезвым голосом. – Он сделал это раз и сделает опять, я тебе точно говорю.
Она беспокойно завозилась – ей не хотелось слушать про похищение. И думать не хотелось.
– Больше того, – продолжал Артемьев, – я совершенно уверен, что это сделал кто то из своих.
– Как?!
– Так.
– Почему?! И кто из своих мог это сделать?
– Я не знаю. Но та фотография, помнишь, которую ты оттуда прихватила, никогда нигде не публиковалась.
Мелисса тоже села и в тревоге уставилась на него.
– Это наш личный архив, – продолжал Артемьев, – я знаю точно, потому что это моя фотография. Это я тебя снимал.
– И…что?
– А то, что я отдаю эти фотографии только в твое издательство, и больше никуда. Следовательно, это кто то из наших знакомых или кто то из издательства.
– Этого не может быть.
– Может, – сказал Артемьев.

* * *

Константинов знал, что его ждут, но должен был заехать к матери – завезти Фемару для Леночки, да и вообще они сто лет не виделись, а он начинал сильно скучать, когда подолгу не видел родителей.
Сестра давно жила отдельно, у нее была семья – племянница, которую Константинов любил сильно, и зять, которого Константинов сильно не любил. Впрочем, он всегда знал, что Ленкин муж станет для него проблемой. Все ему казались недостойными уродами по сравнению с его красавицей и умницей сестрой, которой требовался особый уход, подход и заход.
Почему так повелось, что лекарство для сестры покупает именно он, теперь уже и не вспомнить, но именно оно словно объединяло брата и сестру, служило связующим звеном.
– Мам, это я, открывай!

( Read more... )

– Говорил, – подтвердила Мелисса.
– Быть такого не может.
– Мо ожет! Так что за танцы?..
Он приподнялся на локте, придвинулся к ней еще ближе, хотя диван был широкий и с него трудно было свалиться. Но ему хотелось быть рядом с ней, как можно ближе. Так, чтобы невозможно быле даже представить себе, что они смогут когда нибудь не то что расстаться, а просто… разъединиться друг с другом.
– А почему танцы, а?
Его совершенно не интересовали танцы, и вообще он почти не слушал, что именно она говорит, но ему хотелось, чтобы она говорила, чтобы вечер еще продолжался, чтобы отступившее чувство вины, выглядывавшее из за поворота, подольше к нему не возвращалось.
Оно вернется, он знал это точно.
– Анекдот, – объявила Мелисса и зевнула. – Приходит еврейская девушка к раввину и говорит: «Ребе, Исаак пригласил меня на танцы. Можно мне с ним пойти?» – «Не ет, – отвечает раввин, – Тора танцы запрещает!» – «А погулять? Можно мне с ним пойти погулять?» – «Отчего же, – говорит раввин, – погулять можно. Тора это разрешает!» – «А если на прогулке Исаак захочет меня поцеловать? Можно это?» «Можно, – соглашается раввин, – Тора это разрешает!» – «А если от поцелуя он так меня захочет, что овладеет мною?» – спрашивает девушка и краснеет. «И это можно, – отвечает раввин. – Тора это разрешает». Девушка еще больше краснеет и продолжает: «А если он станет овладевать мной и лежа, и сидя, и стоя…» – «Что о? – в ужасе кричит раввин. – Стоя?! Стоя – это уже танцы, а Тора танцы запрещает!»
– Класс, – оценил Артемьев.
Мелисса повозилась немного, потерлась о него носом и спросила:
– А давай мы с тобой тоже будем и сидя, и стоя, и лежа! Нам ведь танцы никто не запрещает!
Артемьев засмеялся.
Все правильно. Все именно так, как и должно быть. Все может быть именно так и никогда не будет подругому. Уж больше он, Василий Артемьев, этого не допустит
– А помнишь, как мы в первый раз?..
– Лучше ты мне не напоминай!
– Ну почему же? По моему, к тому моменту, когда я все таки сообразила, что ты намереваешься затащить меня в постель, у тебя уже галлюцинации начались. От переизбытка гормонов в крови.
– Не было у меня никаких галлюцинаций, – оскорбился Василий Артемьев. – Это тебе показалось. И вообще, вовсе не я тащил тебя в постель.
– Как не ты?! – поразилась Мелисса. – А кто ж тогда?!
– Это ты меня тащила, – буркнул Артемьев.
– Ну да!
– Не «ну да», а да!
– Нет.
– Да.
– Содержательно, – оценила Мелисса, и они помолчали, припоминая.
Дело происходило в гостинице, где все было чужое – чужой обед, чужие люди, чужие шикарные постели. И они тогда были чужие. То есть почти чужие.
То есть уже было понятно, к чему все идет, но шло как то не слишком быстро.
Медленно как то шло.
Они целовались в его машине, когда он привозил ее домой, просто до одури и кругов в глазах. Мелисса, которая никогда ничего подобного не проделывала, была убеждена, что целоваться в машине неприлично и так делают только озабоченные подростки или какие то совсем уж невменяемые взрослые.
Но было так хорошо целоваться с ним в тесноте и темноте автомобильного салона, пытаясь приспособиться, чтобы рычаг переключения передач не впивался в ребра и не задевал никаких важных и нужных органов, и это было очень сложно, почти невозможно.
Она распахивала на нем дубленку, пристраивала ладонь на сердце и целовалась так, как не целовалась никогда – не с кем было. От него всегда хорошо пахло, не слишком парфюмерно и не слишком «натурально», и ей нравился нагретый кашемир его водолазки и тоненький запах овчины от короткой дубленки. Он был настойчив, но без навязчивости, и очень хорошо держал себя в руках, и в какой то момент ее стало это задевать.

( Read more... )

Присутствие духа сохранила только сама сестра:
– Рак груди – излечимая болезнь, – твердила она с попугайской уверенностью, и никто не смел ей перечить, и все делали вид, что верят, и бодрились.
А потом она нашла препарат с названием, больше похожим на название духов – Фемара. Врач в больнице сказал, что хороший препарат, снижает риск рецидивов, и улучшает, и поддерживает на сколько то процентов больше. Вот в препарат родственники уверовали гораздо сильнее, чем в Ленкины заверения, что все обойдется.
И препарат не подвел! После операции прошло уже… лет пять прошло, и все – тьфу, тьфу, тьфу! – в порядке. Ничего, обошлось, и Константинов и его семья свято верили в то, что обошлось именно потому, что Леночка регулярно принимала эту самую Фемару.
Ее покупка была делом не только первоочередным, но еще и «семейным».
Константинов сказал матери, что непременно сегодня купит и привезет, и вернулся в кабинет главного редактора, где Любанова, злая как пантера, сверкала голубыми грозными очами.
Лев Валерьянович Торц излагал свои соображения относительно подложного договора, который он так неосмотрительно подписал, но… и он особенно подчеркнул это «но» загустевшим голосом, не по своей вине и даже не своему недосмотру, а исключительно в силу обстоятельств, которые оказались «выше его понимания».
Константинов хотел было вставить, что все до одного обстоятельства находятся выше понимания Льва Валерьяновича, но остановился. Усложнять и без того сложную обстановку не входило в его планы.
Заверив собравшихся, что он решительно, решительно ни при чем, Лев Валерьянович приступил к следующему пункту своего короткого, но емкого доклада. Первый пункт проходил под кратким названием «Что делать?», а второй пошел под названием «Кто виноват?».
Виноваты, по мнению Льва Валерьяновича, были «функционеры» из «России Правой», которые «не добросовестно» подошли к договору и таким образом запутали его, Льва Валерьяновича, и главного редактора, Валерию Алексеевну. Не следовало подписывать договор по устному указанию по телефону!.. Таким образом, нужно попросить ту сторону аннулировать договор как несостоятельный…
И, собственно, все.
– Понятно, – сказала Лера. – Спасибо тебе за идею, Лев Валерьянович.
Тори благожелательно покивал, как бы говоря – не стоит, не стоит, право! Все нормально!..
Черт его знает, вроде он не был дураком, этот Тори, отвечавший за финансы. По крайней мере непосредственно финансовые органы на него никогда не жаловались и за все время, что Лев Валерьянович ими руководил, со счетов «копейки не пропало», и это было правдой.
– А с телефонным звонком то что?
– С каким звонком, Валерия Алексеевна?
– Ну с моим. С моим звонком тебе.
– А что такое?
– А то, что я тебе не звонила. Понимаешь ты меня?
Лев Валерьянович смотрел на нее странно. Как это может быть, что не звонила, было написано у него на лице, когда ты мне точно звонила, сам слышал, вот этим самым ухом!
И он засунул в ухо мизинец и слегка потряс им там, как бы прочищая слуховой проход.
– Да не лезь ты в уши! – вскипела Лера. – Я тебе не звонила, и точка!
–А может, ты… позабыла, Валерия Алексеевна? А?..
– Ничего я не позабыла, Лев Валерьянович! Я еще пока в своем уме. И вдребезги не напивалась, не надейся.
Торц широко развел руками, словно огорчаясь, что больше он уж точно ничем помочь не может, чем же тут поможешь?
– Роман? – резко отвернувшись от Торца, спросила Лера. – Соображения?
– Никаких.
– Саша?
Константинов не мог ее подвести. Ну, не мог, и все тут!.. Он спинным мозгом чувствовал ее состояние – осталась один на один с неведомым противником, и все отступили, никто ни при чем, она одна на арене, и непонятно, что будет дальше, и не превратится ли арена в площадку, куда на потеху публике выпускают голого слабого человека, и с другой стороны у клетки падает решетка, и, жмурясь от солнца и предстоящего удовольствия, на песок выбегает парочка голодных львов!
– Лер, у меня есть… мысли, – сказал креативный директор значительно, хотя никаких таких мыслей у него не было, кроме единственной – о Тамиле Гудковой. – Но, с твоего разрешения, я тебе их попозже изложу. Тет а тет, так сказать.

( Read more... )

* * *

Любанова просмотрела договор, сдвинула брови и начала сначала. Не было никакой необходимости читать заново – она все отлично поняла и с первого раза, но глазам своим не поверила.
Боголюбов курил в кресле напротив, осыпал себя пеплом и стряхивал его пятерней, на костюме оставались серые следы, как будто от пыли.
– Да, а что это за псих мне ночью звонил? – вдруг спросил он и перестал возить пятерней по костюму. – К тому же с вашего телефона!
Лера на секунду подняла на него глаза и опять уставилась в договор.
– Не псих. Он муж Мелиссы Синеоковой, которая пропала.
– А она все таки пропала? – весело удивился Боголюбов. – Я бы на ее месте тоже пропал ненадолго. А то небось со всех сторон одолевают – тут подруги, тут муж, тут поклонники! Поди с ними со всеми справься! Только и остается, что пропасть ненадолго.
– Вы не знаете ничего, – процедила Лера, – и не говорите!
– Да чего я не знаю, голубчик мой! Все я знаю! Подхватил ее под ручку какой нибудь питерский корсар да и увлек в глубины! А вы сразу панику поднимать! Вы же тоже девушка, должны понимать, что ничто романтическое вам не чуждо.
– Нам – это кому?
– Вам – это вашему полу, неустойчивому во всех отношениях! У вас же центр тяжести смещен, вот и качает вас из стороны в сторону!
– Послушайте, – сказала Лера и перевернула страницу договора. Зря перевернула, потому что злилась так, что не поняла ни слова из того, что было на этой странице написано. – Это у вас центр тяжести смещен! И вероятнее всего, в голове. Зачем вы ерунду говорите?..
– У меня как раз не смещен, я то среди ночи добрым людям не звоню! Или вы чего… на самом деле в переживания ударились?
– Когда вы подписали договор с Садовниковым?
– Да там же написано, голубчик! На первой странице, во он, от какого там числа?
Лера посмотрела, от какого числа.
Она делала умное лицо, задавала вопросы и листала договор оттого, что решительно не знала, как прояснить ситуацию, которая с каждой секундой выглядела все более запутанной.
Значит, Садовников не собирался вести свою предвыборную кампанию через газету «Власть и Деньги». Он уже подписал договор с газетой «БизнесЪ». Значит, Сосницкий, который, по идее, должен был поддерживать Садовникова и «Россию Правую», об этом не знал?! Но как это возможно?!
И это только первый, самый прозрачный пласт ледяной глыбы.
Дальше становилось только темнее, тяжелее и глуше.
Кто убил лидера правых? Зачем?! Как это может быть связано с Башировым, который почему то оказался практически на месте преступления?! Откуда Боголюбов узнал о том, что Лера встречается с Садовниковым именно в это время и в этом месте?! Как выбить из него правду?!
– Господин Боголюбов…
– Андрей, Андрей!.. Что вы, право слово, что за церемонии, мы же свои люди!
– Господин Боголюбов, откуда вы узнали, где и когда я встречаюсь с Садовниковым?
– От Садовникова, откуда, откуда!.. Я уже говорил вам, почему вы не верите! – буркнул Боголюбов. – Он ко мне заезжал, что то темнил относительно Сосницкого, вроде у них там какие то свои дела, и сказал заодно, что будет в Питере с вами встречаться, голову вам морочить!
Лера подняла глаза, хотя смотреть на Боголюбова ей не хотелось – очень уж раздражал, и она была уверена, что на лице у нее все написано и он легко это прочтет.
– У Садовником дела с Сосницким?
– Ну да. А что такое? Вадим Петрович «Россию Правую» очень щедро финансировал, вам это должно быть хорошо известно, вы же у нас… девушка Сосницкого!

( Read more... )

Расул неторопливо поднялся и посмотрел на безупречные складки – не замялись ли. Со складками все было в порядке.
– Тогда я пошел, – сказал он. – Как это называется? “Путь к радости”?
– Точно. Вон, на карточке электронный адрес и телефон.
– Не нужен мне никакой адрес, – заявил Магомедов с невыносимым высокомерием. – Я тебе не студент третьего курса!


* * *

Примерно с полчетвертого Архипов сидел в засаде.
Место для засады – магомедовская “Мицубиси” – было идеальным. Стекла тонированные, вид устрашающий, просто так никто не подойдет.
Пару раз Архипов объехал вокруг входа выхода метро – заплеванный пятачок, полный окурков, пакетов, бумажек, бабок в плащах с ведрами и мешками, наполненными семечками, пирогами с капустой, или дамскими кофточками на любой вкус. Еще стояли дядьки с тележками – “свежая пресса” и тетки с цветами – “купите букетик”.
Народу было не слишком много – вечерний час пик не наступил, а утренний давно прошел. Зев перехода время от времени выпускал жидкие струйки пассажиров, которые распахивали зонты и растекались к автобусам. Из за дождя казалось, что наступила осень, которую Архипов ненавидел.
До осени еще далеко, попытался он себя утешить. Почти три месяца, вон сколько. Все еще впереди – хорошая погода, жара, солнце, горячий асфальт, радость жизни.
Ничего не получалось.
Лизавета дождь накликала, черт бы ее…
Архипов пристроился за каким то автобусом так, что машину крокодила было не видно, а заплеванный пятачок перед метро весь открыт.
Жаль, если автобус уедет.
Впрочем, уедет или нет, а разобрать снаружи, кто сидит в машине, нельзя. Он специально проверил это перед офисом, усадив в нее Макса Хрусталева. Макс от обилия дорогих иностранных машин, в которых ему за последнее время удалось посидеть или даже поездить, впал в некоторый столбняк, как и предрекал Владимир Петрович еще тогда, когда Макс не получил должной медицинской помощи, порезавши руку о нож.
Небо в тонированных стеклах машины казалось таким же свинцовым и грязным, как асфальт. Владимир Петрович вздохнул и от нечего делать понажимал на кнопки незнакомого приемника, а потом пересмотрел изрядную стопку компакт дисков.
Тяжелого рока не было. Только джаз и этническая музыка.
Джаз Архипов не любил. Этническую музыку, как бы это сказать помягче, не понимал.
Надо было прихватить с собой Тинто Брасса. Ждать и маяться вдвоем не так трудно.
В спине крутилось веретенце. Архипов время от времени терся позвоночником о подушку и даже не понимал толком, помогает это ему или нет. Похоже, не помогало.
Прямо перед капотом прошлепала девчонка в длинном прозрачном плаще. Под плащом – джинсы, свитерок и портфель. Она была похожа на Марию Викторовну Тюрину в их первую встречу.
Архипов проводил ее глазами.
Пробежала грязная собака с обрывком веревки на шее. Архипов отвернулся и засвистел в такт приемнику. Он не мог видеть бездомных собак.
Сзади подрулила старая машина, именуемая в народе “копейкой”, неопределенного от старости цвета, из нее вылезло носатое лицо, ясное дело, “кавказской национальности”, и стало шустро таскать в салон какие то ящики.
Что там у Расула? Добыл чего нибудь?
Сам Владимир Петрович “добыл” имя Добромира и получил некоторое представление о структуре “Пути к радости”.
Имя Добромира его изрядно повеселило.

( Read more... )

Только одно непонятно. Нож, круг, предвестники смерти. Неужели у них хватило духу Лизавету убить? Он все тер и тер позвоночник. Квартира огромная, как и его собственная. Большие комнаты, высоченные потолки, широкие коридоры, много окон и дверей. Свою он полностью переделал после того, как умерла мать – последняя из семьи.
Нет, на самом деле последним был он, Архипов, но та старая московская академическая семья – с традициями, чувством долга, особым выговором, библиотекой в пять тысяч томов, звенигородской дачей с запущенным участком и солнечными часами, с кафедрой, которую возглавлял еще прадед, с формами для куличей, завернутыми в холстинковый мешок “до следующего года”, со “вторниками”, когда в гостиной собиралось полтора десятка молодых дарований и все слушали деда – язвительного, острого, бородка клинышком, – с собакой колли по имени Джой, научившейся пить чай, с елкой до потолка и с той самой историей, когда мать позвонила тогдашнему президенту Страны Советов, который только только разогнал какую то демонстрацию, позвонила на дачу, где он отдыхал от президентских трудов, и сказала, незнакомо чеканя слова: “Миша, я больше не подам вам руки” – этой самой семьи не стало, и остался один Архипов, а он не в счет.
Пришлось переделать все – у него не хватило духу оставить, как есть. Он слишком много помнил и был слишком счастлив, когда они жили с ним – бабушка, дед, родители.
Из старой семейной громадной квартиры вышло модерновое, дорогущее, стильное до ломоты в глазах “уютное гнездышко на одного”, вполне пригодное для фотографий в журнале “Космополитен” или, на худой конец, “Элль”.
Привыкал к нему Архипов долго. Думал, что не привыкнет никогда, но потом все же привык, как и к мысли о том, что их нет.
“Не надо изводить себя печалью, – как то сказала ему Лизавета, – ведь временность разлуки очевидна. Еще не раз вы вместе посмеетесь над тем, как опечалены вы были, они же так старались знак подать, что с вами остаются навсегда, но вы так и не видели тех знаков!”
Архипов не видел никаких знаков, и для него “временность разлуки” как раз была не очевидна.
У Лизаветы – то есть теперь у Маши, то есть не у Маши, а опять у него – точно такая же квартира. Не в смысле модерновости, а в смысле размеров.
Квартира, стоящая по нынешним временам, дьявольских денег. Это означает, что Лизавету вполне могли “поторопить” на тот свет. Дьявольские деньги – отличная приманка для всяких личностей “божественного” происхождения.


* * *

Весь вечер Архипову казалось, что за ним следят – как в кино про шпионов, – и очень хотелось проверить, нет ли “хвоста”. Тинто Брасс то и дело вопросительно посматривал на хозяина – не мог понять, почему тот все время оглядывается.
Никакого “хвоста” Архипов не обнаружил, впрочем, он не знал точно, как именно “хвост” должен выглядеть.
Ключи, полученные от Елены Тихоновны и Гаврилы Романовича, лежали у него в джинсах, и он решил, что зайдет в Лизаветину квартиру по дороге с Чистых прудов, вместе с Тинто. Одному заходить не хотелось.
Он так толком и не придумал, что именно станет там искать, да еще в отсутствие хозяйки, но почему то был уверен, что должен непременно искать.
Караульный дедок Гурий Матвеевич засуетился, когда Архипов вошел в подъезд, и даже перестал прихлебывать чай из невиданных размеров кружки.
– Здрасти, – пробормотал Владимир Петрович, не желая никаких расспросов, но не тут то было.
Гурий Матвеевич выскочил наперерез:
– Владимир Петрович, Владимир Петрович! Пришлось Архипову остановиться.
– Да, Гурий Матвеевич?
– Владимир Петрович, а что это такое говорят у нас в подъезде?
– Понятия не имею. Я целый день был на работе и ничего не слышал.
– Да вот говорят, что Лизавета Григорьевна то…
– Померла? Это непреложный факт, Гурий Матвеевич.
– Да говорят, что, мол, вам квартирку то оставила покойница наша! Мол, племянницу по боку, а все вам! Это… как? Правда, Владимир Петрович?
– Правда, – признался Архипов, – племянницу по боку, а все мне. Может, я ее незаконный сын?
– Да как же! Да что же! – забормотал в смятении ума Гурий Матвеевич. – Ваша матушка и батюшка ваш никогда… А Лизавета Григорьевна весьма порядочная особа, и супруг ее…
– А вы и супруга помните, Гурий Матвеевич? – поинтересовался Архипов.

( Read more... )

Почему она так легко принимала его заботы?! Даже хотела все ему рассказать, поплакаться в жилетку, попросить совета! Какого еще совета она станет у него просить?! Никто и ничем не сможет ей помочь. Никто не помог тете, и тетя погибла, а она была намного, намного сильнее! Зачем же приехал мальчик? Все, что угодно, но мальчик не должен знать. Он не должен знать, и его надо спасти.
Ему был год, он сидел в коляске, а она везла его по булыжнику – та ра ра, стучали колеса, та ра ра, – и он был единственным, кого она любила.
Пусть ему не год, но она должна его спасти.


* * *

Макс шел в нотариальную контору в первых рядах. Архипов был убежден, что так и случится – сам побежит и Марию Викторовну за собой потащит, – когда объявлял марку своей машины.
Архипов только спустился во двор, а Макс уже мыкался возле железных гофрированных ворот.
Года два назад усилиями Архипова и еще двух энтузиастов подвижников, которые почему то дорожили своими машинами, глухая каменная западня между двумя дворами превратилась в крохотную стоянку. Ямы заасфальтировали, купили фонари, провели электричество и установили ворота. Лена Шумейко из третьей квартиры привезла две кадушки с елочками и какую то круглую штуковину с цветами. Елочки и цветы установили под стену – получилась красота, Европа, и никаких ночных бдений возле автомобилей.
Правда, бабушки старушки и дедки пенсионеры написали в префектуру пару тройку гадких писем – засилье, мол, капитализма, детям негде играть, и вообще вырубка деревьев и экологическая катастрофа, – но даже проверяльщики из префектуры, войдя в западню, поняли, что стоянка лучше, чем помойка и бомжатник – ни на что другое западня все равно не пригодна, – и быстро отвязались.
Архипов очень гордился собой, когда ставил свою машину на крохотный пятачок с цифрой “восемь” – номер его квартиры.
Чем не Париж, когда есть собственный пятачок с номером?
Мария Викторовна явилась все в той же тужурке и тех же джинсах, а Архипов внезапно решил, что без него родная контора больше не протянет ни минуты, и нарядился в офисный костюм.
Завидев костюм, Мария Викторовна оробела.
Архипов кивнул издалека, нажал кнопку – над воротами мигнула лампочка, сигнализируя, что ворота поняли, что именно должны делать, и стали медленно открываться.
– Во дает! – неизвестно в чей адрес сказал Макс и плюнул себе под ноги.
Архипов прошествовал внутрь и через десять секунд с известным шиком подкатил к Марье Викторовне и ее непосредственному брату.
– Садитесь.
– Макс, хочешь на переднее сиденье?
– Ага.
Он очень старался выглядеть сдержанным и солидным, но все время улыбался детской бессмысленной счастливой улыбкой, как будто неожиданно получил подарок, о котором даже мечтать не смел.
Жаль, пацаны не видят. Ни Жека, ни Колян, никто. Эх, если бы они знали, на чем он сейчас едет!
– А это чего?
– Чего? – уточнил Архипов.
За последнее время он как то особенно полюбил это слово.
– Ну… вот.
– Задний ход.
– На руле?!
– А где же?

( Read more... )